Неизбывная чужесть

Неизбывная чужесть
Стихи

29 ФЕВРАЛЯ

 

Среди сплетений шелеста и звона

замедленно качается февраль.

В мелкозернистой ряби заоконной

отодвигает призрачную грань

и полнится нечёткими штрихами,

и у зимы, бредущей налегке,

второе открывается дыханье

на этом дополнительном витке.

И вот минуты затекают в щели,

их контуры отчётливей и злей,

и неотступно это ощущенье

вневременности длинных февралей,

когда колышешь пустоту со дна, и

весь вечер, не сомкнув усталых век,

глядишь, глядишь, как рыба ледяная

всплывает в небо серым брюхом вверх.

 

 

* * *

 

Вдоль дорог, за косыми заборами –

пустыри, пустыри, пустыри.

Я живу в умирающем городе,

словно в дереве, полом внутри.

И зелёные пятна лишайника

по стволу проступают везде,

и катаюсь я маленьким шариком

в деревянной глухой пустоте.

И осенние улицы голые,

и на старых камнях площадей

только голуби, бывшие големы,

только голуби вместо людей.

 

 

* * *

 

Позанавесили улицу тёмную

серые крылья, сведенные клиньями,

взглядом случайным непрочно сплетённые

лёгкие капли и тонкие линии,

бурой листвы прошлогодние шорохи,

донные травы неясного знания,

что растворяются в шуме и скорости

и на земле не имеют названия,

тают, морочат и по небу стелятся

в сонном чаду над домами незрячими,

и серебрятся, и тлеют, и теплятся,

только дыханьем моим обозначены.

 

 

* * *

 

Звуки ночные в панельных домах

слышишь – до вздоха.

То ли соседка там бродит впотьмах,

то ли эпоха.

Голос за стенкой расплывчат и тих,

фразы всё те же:

«Нет, – говорит, – я устала, прости,

ноги не держат».

Ноги не держат, и руки дрожат,

стянуты жилы.

«Нет, – говорит, – я не буду рожать».

Значит, решила.

Голос ли, голубь ли, крыльями взмах,

из-за стены мне …

Звуки ночные в панельных домах,

звуки ночные.

 

 

СТИХОТВОРЕНИЕ ИЗ ЧЕРНОВИКА

 

Не растут слова живые,

засыпают в почве зёрна,

только черви дождевые

в верхнем слое чернозёма.

Облака грядою сжались,

не хватает в небе света,

в дымный сумрак погружаясь,

глохнет старая планета.

Горизонт обложен ватой,

и над ним в косынке белой

реет ангел чуть поддатый,

и без цели, и без дела,

манну с неба не бросает,

вниз на землю не наступит.

То ли он всех нас спасает,

то ли он нас всех погубит.

 

 

* * *

 

как тонкая перегородка,

мой зыбкий держится покой

одной лишь паузой короткой,

одной нечаянной строкой.

и, не надеясь на кого-то,

склонясь над полыньёй окна,

гляжу я в завтра, будто в воду,

а там такая глубина.

 

 

Из цикла «Пять римских песен»

 

II

 

Февраль, примавера, римские колокола.

На площади бойкий араб продает треногу.

Цезарь глядит на небо, никак не привыкнет к новому богу.

Я каждую ночь во сне обнимаю

чьи-то мраморные тела.

Белый огонь Сан-Пьетро

по утрам стекает на холм.

Улицы пахнут жареным сыром – вкусы у римлян просты.

Небо вдыхает хохочущих чаек

и выдыхает холод,

но статуи здесь улыбаются так же,

как улыбаешься ты.

Ночью над Тибром взлетают факелы, плавятся фонари

и сразу становятся прошлым,

и я принимаю это.

Свои золотые ладони

над тобою смыкает Рим,

и укрывает тебя куполом света.

 

IV

 

И брызжет день – из померанца выжат,

и ночь горька, как цитрусовый жмых.

Идёшь, идёшь – и, кажется, всё выше

всплывают к небу камни мостовых.

Кто написал серебряным графитом

на обелиске яростных побед:

Respondemihi, Dimittemihi, Audite?.. *

И тишина кругом,

и свет, и свет.

_______________________________________

*Ответь мне, Господи, помилуй меня, услышь

 

V

[ultima]

 

Ты помнишь, за церковью пёстрый лоток,

где ангел пластмассовый к тенту пришит?

Купи мне, пожалуйста, шейный платок.

Я видела синий, он стоил гроши.

Лежал и дышал он, и был как цветы,

что светом крестились и в свет облеклись.

Как ветер под солнцем,

как платья святых,

как в смуглой руке флорентийская кисть.

Глаза рыбака: он бросает блесну.

У мраморной барки отбито весло.

Полжизни на зиму, полдня на весну,

а все остальное – еще не пришло,

ещё не укутался зеленью парк,

и сонные лица у кариатид,

и курят за курией Кассий и Марк,

и жив триумфатор до мартовских ид,

и щедро раскрыты ладони лотка.

Над вечной рекою восходят огни.

Вот эту прозрачную синюю ткань

накинь мне на шею, вокруг оберни.

 

 

* * *

 

Какой невнятицей утешиться

в тиши бессонной, полуночной,

когда в душе решенье режется

болезненно, как зуб молочный,

является сквозь тьму кромешную,

как перевал за поворотом,

как что-то очень неизбежное,

когда не скрыться от чего-то,

и не пуститься на попятную,

не сесть в последнюю пирогу…

Какой молитвою невнятною

заговорить свою дорогу,

чтоб горечь писем неотправленных

оставить здесь, на полке пыльной,

где правота порой неправедна,

а благородство непосильно.

 

 

БАБА МАША

 

«Когда одна – не страшно. Легко, когда одна….»

Слепая баба Маша шагнула из окна.

И медленно летело поверх кленовых крон

её слепое тело над маленьким двором.

Летело над подъездом, над вывеской «Продмаг»,

и было интересно понять – как это так,

что означает этот неведомый полёт?

…Удушливое лето, восьмидесятый год,

И запах жжёной каши… И детская вина…

И в небе – баба Маша, летит, совсем одна.

 

 

* * *

 

Прибавляясь по капле, она проступает, проста

по составу, по сути – как соль ободками по луже –

неизбежная чужесть на самых глубинах родства,

неизбывная чужесть.

И когда, отторгаясь, окажешься ей обожжён,

что запомнится? Контур стекла, занавески в прорехах…

Так, случайно оставшись в приветливом доме чужом,

всё равно

ищешь повод уехать.

 

 

* * *

 

Дитя, сидящее взаперти,

доверчивое, как бог,

открыло дверцу в своей груди,

спичечный коробок.

А там внутри оказался жук,

рогат и бронзовокрыл,

и он по комнате сделал круг

и прямо в окно уплыл.

И с той поры мальчик смотрит ввысь,

туда, где кружат жуки,

и вместе с ними – смешная жизнь,

отпущенная с руки.